Саломея – 3

Наконец-то «Новая опера» сделала концертное исполнение сочинения Рихарда Штрауса полноценной сценической работой, но вот выиграла ли от этого – вопрос

KPEC_0Наталья Креслина (Саломея) и Маргарита Некрасова (Иродиада)


Сам я стараюсь не пропускать «Саломею» в «Новой опере», а иди она где еще в пределах разумной доступности, то и там не пренебрегал бы – очень уж мне нравится это произведение. Поэтому моя история Рихарда Штрауса в «Новой» насчитывает некоторое количество лет. Сначала, когда «Саломея» шла в «совсем концертном» исполнении, т.е. с оркестром на сцене и выдвинутыми на авансцену фигурами исполнителей, я ходил в «Новую» каждый раз, когда давали этот маленький шедевр Рихарда Штрауса. Затем, когда исполнение по-прежнему называли «концертным», но оркестр уступил сцену уже не певцам, но артистам, а декорация обозначилась некоей движущейся проекцией цветовых и световых пятен на заднике, я не перестал приходить на представление регулярно – и мне все нравилось. Теперь я дождался полноценного сценического варианта: с режиссером, художником, декорациями, костюмами, а главное – с концепцией! – и снова пошел.
Скажу сразу, без концепции можно было обойтись. Это не означает, что постановка плоха. Она обыкновенна, а если убрать пару-другую глупостей, о которых я могу сказать в свое время, а могу и забыть, то и совсем придраться было бы не к чему. Правда, и восхититься особенно оказалось нечем. И дело здесь даже не в режиссуре. Хотя начну я с нее.
Колористически спектакль решен вполне удовлетворительно: желтое с черным, что можно расценивать как солнце, приходящее на смену тьме, можно по-иному, но на что-то правильное этот испепеляюще-желтый настраивает определенно. Странная конструкция, уходящая в потолок вполне может быть прочитана как лестница, сплетенная из терния и исходящая прямо из подземелья Иоанна Крестителя в небо. Не хуже других символ, что бы ни имел в виду режиссер. В чем-то даже удивительно мощный и вполне новозаветный символ. Короче, начало спектакля было за театром.
Вопросы начались со спора иудеев. Ничего страшного, но зачем там два карикатурных персонажа в терновых венцах? Если слава Тимофея Кулябина спать не дает, то напрасно: зелен виноград. Ну, человек со вкусом поморщится, а зритель без вкуса так и не заметит вовсе этой фиги под столом. Воспитанный человек и вовсе предпочтет не увидеть, как вынужденно не замечаем мы опрокинутый за обедом соус или еще больший конфуз, что может случиться с каждым – и еще менее мы склонны смеяться над инвалидностью, к коей умственная еще как относится!
В общем, терновый венец – священный символ для европейской культуры и использовать его нужно в строго определенном смысле. Если художник не понимает этого, то он недееспособен, а если понимает, но пользуется, то – точно! – славе режиссера Кулябина завидует.
Хорошо, что это самая большая претензия к режиссуре. Ибо вторая специфична настолько, что выглядит скорее смешной, нежели страшной или же просто неприличной.
Речь идет о «Танце семи покрывал».

KPEC_3Наталья Креслина (Саломея) и Андрей Попов (Ирод)

Самая большая интрига любой постановки «Саломеи» заключается в этом самом стриптизе, который исполняет юная принцесса перед тетрархом Иудеи Иродом Антипой. Дальше всех пошли в Метрополитен – на ю-тьюбе можно посмотреть, как Мария Юинг во время исполнения не оставляет на себе ничего. Скромнее всех оказался Дэвид МакВикар в Ковент-Гарден – у него стриптиз лишь обозначен намеками, как, впрочем, и обозначен он в Новом завете.
В «Новой опере» к решению задачи «пип-шоу» подошли затейливо. Произволом повеяло, когда Ирод вытащил брючный ремень, но дальше – больше: нас властно вовлекают в пиршество гурманов! Сначала тетрарх связывает Саломею, потом снимает узлы и хлещет девочку ремнем. Граф Донасьен Альфонс Франсуа де Сад радуется, но нам-то зачем следовать эротическим фантазиям авторов спектакля? Свои есть.
В этот момент интерес к «картинке», и так невеликий, пропадает вовсе, и начинаешь понимать, что есть другие, гораздо более серьезные вопросы.
Во-первых, хорошо, конечно, кивнуть в сторону Оскара Уайльда и Альфреда Брюса Дугласа, третьего сына 9-го маркиза Куинсберри, но разве мы и без авторов спектакля не знаем ничего о жизни узника Редингской тюрьмы? Хотя визуальная отсылка к рафинированному дендизму хороша. Не вполне уместна, но здесь возможны споры.
Во-вторых, неплохо понимать, что «Саломея» Уайльда – пусть и вывернутое наизнанку, но библейское произведение. Сам поэт имел религиозное отношение к любви, и слова его – парафразы текстов Библии. Действительно, в Новом завете нет пьесы о Саломее и Иродиаде, Ироде и Иоанне Крестителе. Нет даже имени Саломеи. Пьесу писал Уайльд, но все речи Саломеи – обращенный к мужчине «женский вариант» Песни песней. Поправьте, если я неправ. Специально не раскрываю Книгу книг, как шел без Нее на спектакль.
Здесь главная слепота режиссера: мистическую страсть, религиозное чувство она – молодая девушка Екатерина Одегова – заменила бытовой мелодрамой.
Отсюда – совокупление вместо созерцания, истерика вместо священного безумия. Нет, Оскар Уайльд любовь рассматривал не как способ насытить похоть, а как свою лестницу в небо, как свой терновый венец, и прав ли он был – не нам судить. Мы должны внимательно читать Уайльда и понимать, что он очень последователен и… религиозен.

KPEC_1Наталья Креслина (Саломея) и Георгий Фараджев (Нарработ)

Рихард Штраус написал музыку об этом луче солнца в кромешной тьме, о том, что этот луч испепеляет, если не соблюдать технику безопасности. И о том, что таковую технику не соблюдает никто. Рихард Штраус не оправдывал Уайльда, не опровергал его – он раскрывал поэта и его личную трагедию. Без осуждения, но и без апологетики.
Так почему теперь «Саломею» трактуют однобоко?
Как? Кровь-любовь и стрррасть!
Маловато будет, если честно.
Да и страсть, по большому счету, на сцене «Новой оперы» не кипела, поскольку вся она – в музыке, а к ее исполнению есть вопросы.
Первый состав вывел на сцену Наталью Креслину, певицу опытную, с высокой культурой вокала. Отрадно, что и пластически она оказалась более чем состоятельна: до некоторого момента я сидел, приговаривая про себя: «Ах, как же мне все это нравится!» Эротические сцены Креслина провела блестящее и тонко, а они были куда как небезопасны: одна имитация полового акта с мертвым телом Нарработа способна вызвать оторопь зала, но Креслина справилась с этим, да справилась так, что стало ясно: ее Саломее это было необходимо, в этом – она вся. Смертельную линию можно было продолжить, и она сулила немалые перспективы оперы в стиле «нуар», но в момент диалога Иоанна с Саломеей что-то произошло и спектакль для меня стал разваливаться на части. В оркестровой яме грохотал оркестром Ян Латам-Кениг, а на сцене его безуспешно пытались перекричать певцы.
Вышел несколько разочарованным.
Следующее представление вышло более гармоничным. Молодая певица Таисия Ермолаева была попроще Креслиной, но оркестр был к ней более благосклонен. У девушки большой, как мне показалось, голос, учиться владеть им ей еще придется, но потенциал имеется. Финальную сцену она провела убедительно.

EPMO_2

Таисия Ермолаева (Саломея), Андрей Попов (Ирод), Маргарита Некрасова (Иродиада)

Словом, не режиссура и не качество пения меня не устроили, хотя претензии имею и к тому, и к другому. Меня удивил оркестр.
Надо сказать, что для меня Ян Латам-Кениг – слишком громкий исполнитель. А поскольку играет он – так уж у меня выходит! – то Вагнера, то Бриттена, то Штрауса, я не всегда ухожу с его концертов или опер без потерь. Особенно это коснулось Рихарда Штрауса, музыка которого сама по себе достаточно плотна и напряженна для того, чтобы форсировать ее. К тому же, мелодика Штрауса хотя и сложна, вовсе не бессмысленна. Она есть, переплетенная в сложный узор, в котором важен не столько цвет, сколько линия, и в этом отношении опера Штрауса поинтереснее даже графики Обри Бердслея. При исполнении важно все сделать вовремя: вовремя разбросать и вовремя собрать музыкальные камни. Тогда возникнет красота и гармония, иначе – камнепад и обвал, жертвы и разрушения. На мое нетребовательное ухо, красота возникала не всегда: были моменты отчаяния от душераздирающе громкой манифестации дирижерского ego. Без обвинений: кому-то может нравиться громкость, но кому-то одного – признаю, необходимого донельзя в данной опере! – скрежетания не то ржавых колес машины судьбы, не то несмазанных петель в дверях нового мира не хватает.
В музыке «Саломеи» есть солнце, там есть луч, который пробивается сквозь мрак безумия. В оркестре у Латам-Кенига есть электрическая дуга сварки. По-своему это сильно, но я оказался к этому не готов – я тоже в плену своих эстетических клише.
И все же.
Второй спектакль был лучше первого. Главным образом, по оркестровому звучанию и слаженности. Поэтому я пойду на «Саломею» еще, как ходил на концертное исполнение, и надеюсь, смогу убедиться в том, что новое звучание оперы может приблизиться к моему идеалу. Режиссура, конечно, не изменится, но нам ежедневно приходится сталкиваться с таким количеством глупостей, что еще одна будет статистически незначима. Да и, повторяю, криминала никакого в постановке нет. Более того, она имеет эстетические достоинства, к коим легко отнести работу художника: Этель Иошпа сделала все, что было в ее силах, чтобы не уронить спектакль в откровенный китч, к чему он, безусловно, изначально тяготел. И если музыкальная часть потенциально исправляется, то визуальный ряд задается, поэтому художница заслужила благодарность: принцип «не навреди» соблюла, не стала холить и лелеять самость, ну, по крайней мере, сделала это без чрезмерностей.

EPMO_1Таисия Ермолаева (Саломея) и Андрей Попов (Ирод)

Хотя, конечно, парочка Нарработ – Паж визуально выбивалась из образного ряда спектакля и невыносимо символизировала. Оскорбительно даже символизировала, указывая на очевидность. Лет пять-семь назад мне это было бы еще интересно в контексте общей концепции спектакля, но сейчас я прихожу в оперу не смотреть и раздумывать, а слушать и испытывать эмоции. Ну, стараюсь слушать и испытывать, если быть точным, хотя, врать не стану, не всегда удается удержаться на высоте.
Опыт двух спектаклей показал, что по-прежнему в «Саломее» на сцене «Новой оперы» раскрывается тот, кто следует дресс-коду концертной версии. Здесь black tie Ирода Антипы в исполнении Андрея Попова оказался идеален: дендизм его скромного фрака превосходил и вычурность костюма Нарработа, и белый цветок в петлице Пажа, поскольку был ненавязчив, небрежен, естествен. Вообще, неяркое обаяние английского джентльмена опасно: оно с виду безобидно, но имеет способность проявлять оказавшуюся рядом глупость. Разумею эстетическую, поскольку иную за глупость не держу, а политкорректно называю альтернативной одаренностью. Пел Попов достойно, сыграл свою роль мастерски: он был ближе всех к идеалу, который я «выслушал» у Штрауса.
Самых добрых слов заслуживает Маргарита Некрасова – Иродиада. Вот она – совершенно в образе обличений Иоанна Крестителя, это про нее риторика Нового завета, и снова нам дают слова значительные, памятные более всего из последней книги Библии – Откровения Иоанна Богослова.
Испепеляющая страсть от Песни песней до Апокалипсиса – это точно не про истерики пубертатного периода.
Все ли удалось театру?
Нет, но многое. Что-то неисправимо, но что-то, надеюсь, будет улучшаться и это «что-то» относится к главному: к музыке, к прочтению Рихардом Штраусом пьесы Оскара Уайльда «Саломея». Поэтому и вернусь я в «Новую» еще не раз – и не только ради свежих премьер.

EPMO_0Таисия Ермолаева (Саломея)
♫†

ПРИМЕЧАНИЯ. Первую бубликацию текста см. здесь: http://zavtra.ru/content/view/salomeya-3/

Комментарии

Комментарии закрыты