Милый сердцу пустяк

«Укрощение строптивой» в театре Станиславского и Немировича-Данченко — балет-не-танец, но балет — гений памяти

Наталья Крапивина (Катарина) и Георги Смилевски (Петруччо)
© Вадим ЛАПИН, фото

Но сердцу чудится лишь красота утрат,

Лишь упоение в завороженной силе;

И тех, которые уж лотоса вкусили,

Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Иннокентий Анненский. Сентябрь

i

Линия культуры может быть прямой. Может — кривой, ломаной, но никогда — пунктирной. Свойства нашей души таковы, что мы стараемся сшить разрывы бытия, восстановить его целостность. Инструментом выступает память. Мы либо механически повторяем упражнение, спасая его от исчезновения, либо возрождаем бывший некогда творческий акт в еще большем творческом напряжении.

Полузабытое всегда важнее действительного, в утрате есть истинная красота и величие. Ибо только потеря взывает к высшему акту Мнемосины — к пробуждению божественной, творческой памяти. Так писал Платон, и у нас нет оснований ему не доверять. Забвение, если оно не окончательно, исполнено животворящих сил; оно, из самого себя, из своей пустотности взыскуя аполлоновой полноты, прозрачного и строгого единства мира, стремится к собственному отрицанию, не давая тем самым исчезнуть культуре.

Упоенные завороженной силой ушедшего, мы воскрешаем прошлое в искусстве. Ведь «воспоминание — мать мусической жизни», а «Мнемосина — мать муз и всяческих музыкальных занятий» (Ф.Г. Юнгер, «Греческие мифы»).

ii

В реставрации балета Дмитрия Брянцева «Укрощение строптивой» театром Станиславского и Немировича-Данченко есть две стороны. Одна — техническая, разглядывая ее, мы должны рассуждать о качествах спектакля. Другая — метафизическая, и здесь особенности произведения должны лишь учитываться.

Вторая, как мы отметили, связана с памятью, поэтому и событие восстановления должно подкрепляться календарем. Для священнодействия потребно священное время, а что может быть лучше дня рождения автора? Именно рождения. И именно покойного. Здесь — перелом, а дальше — будни и репертуар.

Кто точно помнит, как ставил «Укрощение» Брянцев? Но 18 февраля нам показали, каким мы сейчас видим место его балета в культуре. И в этом больше правды, больше творчества, чем в лишенной священных свойств непрерывности действия, слишком часто вырождающегося в титаническое.

Произведение искусства должно бессчетно умирать. И бессчетно возрождаться. В этом жизнь.

iii

Каков же спектакль?

Обратимся к музыке. Композитору Михаилу Броннеру балет не удался. Театральные шумы, которые он предложил в свое время Брянцеву в качестве сопровождения действия, не заслуживают покровительства Муз. Звуковое оформление спектакля слишком изобразительно, тогда как музыка предполагает наличие лишь ей свойственных выразительных средств.

Представьте, не только трагедия рождается из духа музыки (Ф, Ницше), но и комедия — тоже. Мусагетов пеан — всегда пение и танец. Трагический разрыв дифирамба преодолевается в Аполлоне Пэане… и именно об этом, только не смейтесь, комедия «Укрощение строптивой». Она — об уклонении от долга и насильственном (укрощение, умеренное «пряником», аполлонично вполне!) примирении с ним.

Насильственном, но и радостном.

iv

Звуки данного балета не способствуют возникновению радости. Партитура Броннера настолько плоха, что диву даешься, как танцовщикам удается донести до зрителей сокровенное в смешных ситуациях. Броннер — это гэг, это торт, брошенный в лицо персонажа под хохот невзыскательной публики. В его произведении нет разрешения коллизии на возвышенном уровне, впрочем, нет и самой коллизии. Есть одни лишь почти натуралистические шумы.

Или же, «шумы, идентичные натуральным». С той же степенью совпадения, которую демонстрируют пищевые ароматизаторы.

Сочинение Броннера — стихия неукрощенной натуры бога Пана, она содержит принцип дикого плодородия, и — да, этот принцип — основной в природе, однако в искусстве он должен быть преображен.

v

Преображают его танцовщики. Даже в условиях, когда танца почти нет.

Да и откуда ему взяться, когда он отсутствует в музыке? Броннер дает фабулу, но в ней напрочь отсутствует сюжет. Танцу, истинному танцу, не на что опереться, поэтому движения исполнителей, потенциально содержащие танцевальность, остаются мимическими.

Танец, когда он появляется в балете Брянцева, тоже изобразителен, выразителен бытовой жест. Зато — высший балл! — этот жест всегда дансантен, дансантна и последовательность жестов.

Артисты, мило кривляясь на сцене, получают истинное удовольствие. Оно заражает радостью зрительный зал. Смилевски и Наталья Крапивина достаточно маститы для того, чтобы подурачиться, не подвергая сомнению свой статус. Когда настанет очередь дурачиться Наталье Ледовской, она справится не хуже. Звездное положение ей только поможет.

В зазор между способностями исполнителей и задачами, ими решаемыми, как раз и изливается полнота данного произведения искусства, которое — невзирая ни на что! — состоялось.

Состоялось в 1996 году, но еще больше — сейчас. Оказалось необходимым вкушать четыре года лотос отсутствия в репертуаре «Укрощения», чтобы вырвать балет из потоков Леты волевым творческим усилием.

Неукротимый дух балета, неукротимый дух танца проявился не столько в самом танце, сколько в попытке театра укротить работу Брянцева «здесь и сейчас».

Милые пустяки милы не только нам, но и Мнемосине. Нестойкую память она заменяет воображением, когда требует превратить пунктир в непрерывную линию.

И в этом — неукротимый дух искусства.

© Фотография Вадима ЛАПИНА
☼♫

Статья с незначительными оформительскими изменениями опубликована в № 8 «ЛГ» за 2010 г.

Комментарии

Добавить комментарий